Волонтёр, помогавшая онкобольным детям: «Мы молча слушали, как Боря кричит и умирает»

Я давно собиралась написать о волонтёрах. Людях, которые по довольно туманным для большинства из нас причинам вдруг начинают помогать другим. Что ими движет? С чего всё начинается? Почему именно они? Почему — другим?

Пару заходов делала. Не получалось. Нужно было, видимо, чтоб прошло время.

Время прошло. Я почти перестала быть одной из них. Я оказалась слабой. Сдалась. И чувство вины за это… за это предательство, что уж там, будет преследовать меня всю жизнь.

Я достаточно пафосна, надеюсь? Тогда начну.

Крестики на головах

Субботним утром, отозвавшись на просьбу в интернете поделиться детскими вещами с малообеспеченными больными детьми, я подъехала к центру рентгенорадиологии на Профсоюзке в Москве. Привезла пару пакетов штанов и рубашек, встретилась во внутреннем дворике с уже действующим волонтёром Галиной Чаликовой и на вопрос: «Ты пойдёшь внутрь?» — согласилась без задней мысли. Чего не зайти-то? Зашла.

С виду больница как больница: мамы измученные, детки в игровой сидят, телевизор смотрят. Лысые все. Но да, я в курсе была про химию и лучи. Знала, что волосы просто-напросто выпали. А вот что за малиновые крестики на головах у детей — не знала. И как полная дура, поинтересовалась: вы, мол, в индейцев играете? Такие расписные! Дети с серьёзным видом ответили, что это разметка. Что именно в эти крестики им потом будут луч направлять. Потому что там опухоль.

Тогда во мне первый раз что-то натянулось и зазвенело.

А потом Галя стала составлять список необходимого. Мамы подходили по очереди и просили. Кто что. Кто пелёнки одноразовые, кто лекарства, кто проснег на еду.

Кто-то плакал, кто-то делал это в привычном хабальем режиме, расталкивая остальных локтями. Мамы больных детей — они обычные люди.

А в стороне стояла женщина и тоже плакала. Тихо. Слёзы огромные катились по лицу и всё. И видно было, что она очень хочет подойти, но стесняется. И в глазах, знаете… И не дай бог вам узнать когда-нибудь, что у неё было в глазах. Это даже не тоска. И не отчаяние. А когда отчаяние с надеждой вперемешку. И отчаяние такое громадное и чёрное, а надежда такая…такая…крохотная и почти прозрачная.

Я подошла к ней сама и поинтересовалась — не нужно ли чего. А она на плохом русском сказала, что очень нужен темодал (дорогущее лекарство, блокирующее опухоль), но у неё нет денег на него. А без темодала у дочки нет шансов. Что у неё вообще денег нет. Даже на еду. И на одежду, что мы привезли. А она бы купила хоть что-то. У дочки нет летней одежды. Их ещё ранней весной забрали по скорой. В пальто и сапогах. Муж прислал кое-что, но всё мало. Потому что из-за гормональной терапии дочка поправилась сильно. Не налезает ничего. И всё, что можно было продать, они продали, включая дом…

Она тараторила взахлёб.

А во мне лопнуло то, что тянулось и звенело. Лопнуло, больно отдавая в голову и живот.

Я объяснила ей, что всё, что мы привозим, — это бесплатно. И пообещала найти темодал. И одежду найти. И игрушки. И всё-всё-всё. Лично привезти. Лично не оставить их одних.

И это был разговор не с мамой уже. А с богом. Ну, с тем, который внутри тебя. Знаете же, наверное? Когда вдруг что-то кому-то обещаешь искренне. Ну, как на могиле друга. Или на войне. Я не знаю — как это. Но думаю — так.

И я нашла темодал. И деньги на него нашла. И на еду нашла. И на одежду. И не только им. И не только я. Всем миром искали...

«Смотрела на фотографии и кричала. Внутрь. В себя»

Потом было много таких мам. И пап. И бабушек. Очень много. Полная ротация детей в отделении происходила в течение месяца. Они же там только облучаются. И историй было много. И выздоровлений. И смертей.

Был слепой и парализованный Петя (опухоль часто задевает участок мозга, отвечающий за жизненно важные функции). Петя показывал мне свои фотографии. «Это я на тренировке по хоккею, тёть Оль. А это я ещё дзюдо занимался… А это…Вы видите? Правильно я показываю? А то я ж не вижу пока. И не помню уже — какая из них какая». Я смотрела на фотографии и кричала. Внутрь. В себя. Слепой Петя не должен был даже слышать слёз.

Была прикованная к постели Настя, бабушка и мама которой совсем потеряли веру и постоянно причитали, а я орала на них и говорила, что так нельзя, потому что Настя всё слышит и нельзя хоронить её заживо. А они желали мне пройти через то же самое, чтоб понять. А потом бежали за мной по Профсоюзной и просили прощения. А я — у них. И потом все вместе — у Насти.

Был рыжий Ромка, который лежал совсем один, потому что маму убил отчим по пьяни, а Ромка был старшим и четвёртым. Поэтому единственная их кормилица — бабушка — должна была сидеть с остальными, малолетками ещё.

И мы забирали с мужем Ромку к себе на выходные. Муж качал из интернета любимые Ромкой альбомы группы «Фактор-2», а я разрешала ему сидеть за компом, в стрелялках, хотя подписывала бумажку о том, что ни-ни.

И ещё брала с собой в Домодедово, куда ездила встречать лекарства с Кубы. Ромка очень хотел на самолёты посмотреть, не видел никогда, потому что прожил всю жизнь в маленькой деревне в Сибири. И мы стояли и смотрели на эти самолёты часа два. А он всё просил не уезжать: «Ну давай ещё чуть-чуть позырим, теть Оль, ну пожалуйста!».

А потом мы поехали в «Мегу» покупать Ромке джинсы, кроссовки какие-то сияющие и кожаную куртку. Покупать на деньги, которые мне передал специально для Ромки отец, потерявший сына-наркомана. И Ромка сошёл с ума в этой «Меге». От роскоши и великолепия витрин. И пообещал, что окончит техникум и приедет в Москву, потому что «в Москве — жизнь, а в Сибири — дерьмо».

И были Степа, Наташа, Ирочка, Слава, Боря. И Ирочка хотела парик из натуральных волос, а не из искусственных, а Наташа хотела не розовую кофточку, а голубую.

Парики из натуральных волос были целой бедой. Вообще говоря, носить постоянно парики деткам было нельзя. Так, выйти куда-нибудь погулять разве что. А девочкам по 10 — 15 лет. А? Как думаете — каково им лысым? А парики из натуральных волос стоили непомерных денег. Сравнимых со стоимостью лекарств. И денег на то и на другое попросту не было. И попробуйте объяснить прикованной к постели лысой девочке, что ей парик не нужен. Что лекарства нужнее. Я перестала пытаться. Просто искала деньги и на парики тоже. Потому что никому не известно наверняка, что именно помогает бороться с раком пятнадцатилетней девочке — высокодозная химия или радость от полученного парика. Ни-ко-му.

Боря умер, не успев распечатать новый монитор

И был Цолак, и непонятно было, что с ним делать, потому что Цолак не выходил второй месяц из комы. Из комы, в которую впал в другой больнице. Из-за халатности врачей, неправильно установивших ему шунт. Цолак весил всего семнадцать килограммов. А ему было уже четырнадцать лет. И нужно было искать специалистов, которые взялись бы поднять его на ноги, а их не было, поэтому надо было искать съёмную квартиру, потому что в радиологии Цолака держать больше не могли.

И я писала армянской диаспоре в Москве, искала, снова писала.

И Цолака поставили на ноги. В Германии. И он учится в школе теперь. И гоняет на велике.

А ещё нужно было привезти порошки и туалетную бумагу в отделение и в квартиру, которую мы снимали для мам и детей издалека. Потому что после курса очередного облучения их выписывают, отдохнуть, а потом курс нужно повторять, а билет на самолёт из Владивостока оплачивается только один раз. Да и перелёт для слабого ребёнка — сами понимаете.

А ещё были праздники и дни рождения. И каждый малыш ждал подарка.

И нужно было отремонтировать и разукрасить детскую площадку при отделении, чтоб те дети, что стоят на ногах, могли поиграть. И клоунов организовать. В отделении. Потому что в цирк, скажем, этим детям нельзя. У них иммунитета практически нет. Любая инфекция — угроза жизни.

А потом у Бори сгорел монитор, а монитор тоже не лекарство, и денег на него свободных не было, поэтому я ездила в представительство одного из производителей, чтоб договориться о благотворительной помощи. И представительство вручило мне ЖК-монитор, а я отвезла его Боре в Бутово, и Боря поверить не мог в такое счастье, как ЖК-монитор. А на следующий день Боре стало совсем плохо, и он попал в реанимацию, он кричал от боли, а мама его звонила мне и молчала, и мы молча слушали, как Боря кричит и умирает. И Боря умер. И монитор даже не успел распечатать.

И у меня случился первый приступ.

А потом мы искали 127 тысяч долларов на операцию для Али. И нашли. И я поверила в чудо. И в Деда Мороза. И Аля поверила. И умерла на следующий день, не дожив до операции несколько часов. И родители её перестали со мной общаться, видимо решив, что я со своим советом отправить Алю на операцию в Израиль во всём виновата. А может — не поэтому. Не знаю.

И у меня случился второй приступ. Ну, обычный приступ. Сердечный который.

А потом…

Не было потом. Я сломалась. И перестала ездить в институт. Я просто пересылаю деньги теперь. Ребятам, которые ещё могут этим заниматься. Сколько могу.

Этот рассказ не про «Я». Не про меня. Надеюсь, вы это понимаете. Мне через «я» просто легче вспомнить всё. И попробовать объяснить таким образом — какой фронт работ лежит перед волонтёром.

Со стороны всё выглядит иначе, наверное. Деньги собрал, передал куда нужно, раз в неделю приехал с шариками, с детьми поиграл и всё. Так, наверное, кажется?

Я не смогла. Точнее, не выдержала долго. На пару лет меня всего хватило.

А многие ЕЩЁ могут. Это — им. Это моя попытка им помочь. Им очень нужны деньги. Хотя бы деньги. Даже на гробы для отмучившихся детей нужны.

Деньги — это тот мизер, которым мы можем им помочь. Помочь другим помочь другим.