Как журналист-путешественник Василий Песков спас от судебного произвола воронежского охотоведа 

Сентябрь 81-го. Кромсая фарами ночь, две машины с вооружёнными браконьерами несутся по границе Воронежского заповедника точно в сторону засады, устроенной старшим оперативной группы, охотоведом Николаем Комовым. Все наезженные пути отхода преступников ему давно известны. Они перекрыты. Столкновение будет здесь. Лоб в лоб…

Ночная засада

Чуть ранее, в километре от этого места, у Песковатских Выселок, Николаем Митрофановичем и его товарищами, егерями Воронежского заповедника и студентами — участниками дружины по охране природы, задержан «Москвич-412», служебный автомобиль председателя Усманского горисполкома Боева. За рулём его личный шофёр Тарлыков, рядом — другой личный шофёр, но уже первого секретаря Усманского райкома КПСС Рослякова. Оба пьяны. На заднем сиденье найдены патроны и незарегистрированное охотничье ружьё. Кажется, из него только что стреляли. Документов на право охоты у нарушителей нет.

Поняв, что эти три машины — одна банда, Комов приказывает коллегам перекрыть ответвления просёлка. А сам ставит под удар на выезде с поля свой ГАЗ-66. Выходит из кабины туда, где в своём форменном бушлате и фуражке с кокардой он будет отлично виден в свете фар. Грозно клацает затвор карабина…

Страсти по оружию

…Затвор дяди Колиного карабина клацает как в кино! По-всамделишному, грозно. Моё мальчишеское сердце замирает. Патрон, хоть и холостой, в патроннике. Остаётся приложить глаз к оптическому прицелу, затаить дыхание и нажать на курок. Я так и делаю. Грохочет выстрел. Откуда-то из кроны стройной заповедной сосны с криком срывается большая птица. Пахнет сгоревшим порохом. Я на седьмом небе от счастья!

Моя фамилия — тоже Комов, как и дяди Коли. Он охотовед Воронежского заповедника. И троюродный брат моего папы. Коля и Жора родились и выросли в одной деревне — Верхней Тойде Аннинского района. Им есть о чём поговорить. А мне — что посмотреть и чем поиграть.

На дворе конец 70-х. Мы приехали в гости к дяде Коле. В заповедник, который мы тогда называли Графским. Над головой шумят кроны сосен. Солнце доедает ноздреватый снег. Я ещё мальчишка. И конечно же, просто с ума схожу по настоящему оружию. А у дяди Коли всё настоящее — и фуражка с кокардой, и ружья! И лишь много лет спустя я понимаю, что, скорее всего, я выстрелил из того самого карабина, который дядя Коля, Николай Митрофанович, сжимал в руках в ту роковую ночь.

Идут на прорыв

…Их, ночных браконьеров, способ добычи хорошо отработан. Машина с включёнными фарами «челноком» прочёсывает поле. Животное, которое начинает метаться в свете фар, хладнокровно расстреливают. Или просто сносят с копыт ударом бампера. Добивают уже ножом. Без шума.

При попытках задержания преступники идут на всё — стреляют в егерей, пытаются сбить их машиной, случается, что раненых добивают.

Николай Комов это знал. И всё-таки встал на пути загнанных в угол нарушителей законов.

Вот и теперь на старшего опергруппы несутся две машины. Первая — бежевый УАЗ-469 — хорошо видна в свете фар идущего следом автобуса «Кубань». Вдруг «козлик» круто сворачивает и уходит вправо, туда, где его поджидают двое из группы Комова. Они пытаются остановить автомобиль. Тот притормаживает. Студент-доброволец рывком открывает дверь, но водитель резко газует, и от удара кузовом студент летит на землю. Егерь стреляет из охотничьего ружья по скатам. Промахивается. Темень. Полвторого ночи. Браконьеры на полном газу уходят по просёлочной дороге.

Автобус же, набирая скорость, мчится прямо на стоящего на дороге охотоведа. Комов властно поднимает руку: стой! Взревев мотором, четырёхколёсное орудие убийства ещё больше прибавляет скорость. В последнее мгновение Комов успевает отскочить в сторону. Обдав жаром мотора, автобус проскакивает мимо. Охотовед слышит резкий крик одного из студентов. Сбит? Но оборачиваться некогда. Комов посылает пули из своего карабина в шины удирающего автобуса. И они достигают цели! Автобус виляет, но всё-таки устремляется к выезду на шоссе. Шофёр заповедника за рулём своего ГАЗ-66 мчится параллельно, колесо в колесо, слепя водителя-браконьера фарой-искателем и не давая ему выскочить на шоссе. Если это ему удастся, уйдёт… Нет, не ушёл. Проехав ещё метров 500, автобус останавливается. К нему бегут Комов и члены его опергруппы.

В кабине водитель. Он уронил голову на руль. Ранен! Ему тут же оказывают помощь. Через полчаса пострадавший браконьер уже лежит на операционном столе районной больницы. От раненого пахнет перегаром.

Как выяснило следствие, пуля попала в кузов автобуса, принадлежавшего Усманскому облисполкому, срикошетила от металла и угодила в водителя. Медэксперт определил, что ранение для жизни не опасно. Срикошетив и пробив спинку сиденья, пуля свою убойную силу уже потеряла.

Вторым задержанным оказался экскаваторщик местного рыбхоза. Оба были сильно пьяны. В салоне автобуса обнаружили охотничье ружьё и стреляные гильзы. Двух мнений быть не могло: той ночью автобус был задействован в запрещённой охоте, именно он едва не стал орудием убийства.

Смерть браконьера

Третья машина, УАЗ-469, была обнаружена на следующий день. Ею оказался служебный «козёл» Усманского райкома КПСС. Рыба попалась крупная. А потому тут же ударила хвостом: да вы знаете, чья это машина?

— Знаем, — сказали следователи и без труда доказали, что в ту ночь в поле разъезжали все три машины. Это подтверждали и трава, забившая радиаторы, и следы протекторов. Улик было предостаточно.

По ходатайству Комова против задержанных с ружьём в «Москвиче» было возбуждено уголовное дело по обвинению в браконьерстве. Однако с первых же дней следствия стало понятно, что охранники природы «не на тех нарвались». Дело разваливалось на глазах, несмотря на требования Комова разобраться с преступниками по горячим следам. И было бы всё спущено на тормозах, если бы на девятый день в больнице от внезапно развившегося сепсиса не скончался шедший на поправку браконьер. Позже на суде хирург Буянков только развёл руками: «Неожиданный сепсис. Справиться не смогли: пострадавший оказался аллергиком к применённым лекарствам».

Песков начинает борьбу за честное имя Комова

Материалами дела благодаря активности члена оперотряда студента Аксёнова заинтересовалась газета «Комсомольская правда», печатный орган ЦК ВЛКСМ. Разобраться в ситуации было поручено известному журналисту, писателю Василию Пескову, уроженцу тех мест, хорошо знавшему сотрудников Воронежского заповедника, изучавшему проблему браконьерства в масштабах всего Советского Союза.

Досконально ознакомившись с обстоятельствами происшествия, выслушав рассказы очевидцев, Песков в своей статье, разошедшейся многомиллионным тиражом, написал:

«А бывает ли «потерпевшей стороной» браконьер? Случается и такое. Но охотинспектор и тут попадает в положение незавидное. В глазах мечтающих поживиться это «изверг», стрелявший из-за «какого-то кабана».

«Извергу» угрожают сжечь дом, подстерегают на глухой тропе, грозятся изувечить его детей.

Но хуже другое. Суд, неизбежно возникающий в случаях столкновений, очень часто, если даже инспектор действовал в рамках инструкции, склонен видеть в его поведении «превышение», «нарушение». Человек, стоявший с риском для жизни на страже закона и государственного добра, оказывается на скамье подсудимых.

Причём браконьеры в этих случаях автоматически выглядят не браконьерами, а невинно пострадавшими «советскими гражданами», инспектор же превращается в «преступника».

Так вышло и в случае с Комовым. «Менее опытного» следователя, продолжал Песков в той своей знаменитой статье в «Комсомолке», сменил «более опытный», и угол зрения на события стал таким: никакого браконьерства, никакой незаконной охоты не было. Сентябрьской ночью на поле случайно, каждая по своим делам, оказались машины, принадлежавшие горсовету. А коли так, заповедный патруль и возглавлявший его охотовед Комов представали некоей разболтанной братией с карабином, стреляющей куда попало, в кого попало.

Судебные баталии

И вот начался в Усмани суд. Вряд ли хоть один процесс здесь собрал больше людей, чем этот.

Три дня зал городского суда был набит до отказа. И были тут не только любопытные. Сидели рядом, глотая таблетки, мать и отец погибшего водителя. Горе застилает глаза. Но может быть, только тут, на суде, люди почувствовали: сына их погубила не встреча с патрулём заповедника, погубила компания, в которой он оказался. В зале суда сидела почерневшая, ставшая тенью жена Комова.

В зале было много людей, кричавших время от времени: «Из-за какого-то кабана!..» И тут же сидели работники заповедника, обязанные сохранять этого кабана (оленя, бобра). Для них, хорошо знающих, какое это трудное дело — охрана, осуждение Комова было бы приговором самой возможности уберечь что-либо под боком Усмани. Подвыпившая компания местных парней крутилась у входа в суд, откровенно угрожая расправой Комову и «всем остальным».

И были на этом суде молодые, прилетевшие с разных концов страны студенты биологических факультетов, участники патрулей по охране природы, завтрашние охотоведы-инспекторы — люди, которым придётся стоять на страже природных богатств страны.

Съехались на процесс журналисты областных и центральных газет. Не было в зале суда лишь представителей местной газеты. Не было на суде представителей районной власти. А им было бы что тут послушать.

«Я много лет и хорошо знаю Николая Митрофановича Комова, — продолжал свою статью наш земляк, знаменитый журналист. — В охране заповедника он всегда был опорой. Дисциплинированный, мужественный, до щепетильности бескорыстный, пришедший к профессии охотоведа по призванию, преодолев немало житейских трудностей. Охрану природы Комов всегда считал не только служебным долгом, но и делом человеческой совести. Он не раз видел направленный в его сторону ствол ружья, ему грозили расправой, но, получая задание на несомненно опасное дело, он ни разу не сказал: «А что, мне больше всех надо?»

Выступил на суде и общественный защитник, известный в стране биолог, преподаватель ВГУ Леонид Семаго: «Мы в университете отдаём себе полный отчёт: патрулирование по охране природы — дело опасное и ответственное. Комов относится к числу людей, которым можно доверить воспитание студентов. И мы ему полностью доверяем».

На суде Комов и члены его патруля дали чёткие, не вызывающие сомнений показания. Другую сторону суд привлёк лишь как свидетелей. «Изворачиваясь, не сводя концы с концами в своих показаниях, явно нарушая присягу «говорить правду и только правду», усманские шофёры пытались предстать в роли случайной жертвы, оказавшейся на пути патруля… «Мы друг друга не видели… Каждый был по своему делу».

Ехали ночью с ружьями послушать музыку

Какие же «дела» привели шофёров в осеннюю полночь на поле у заповедника? На этот вопрос двое из «Москвича» ответили так: «Приехали выпить и поиграть в карты…» На микроавтобусе в полночь на поле приехали затем, чтобы «выпить бутылку водки и послушать музыку».

Все подробности судебного разбирательства не оставили сомнения в том, что люди на трёх машинах занимались незаконной охотой, что применили при задержании обычный для браконьеров способ: прибавить скорость и, не считаясь с тем, что могут сбить человека, уйти безнаказанными… Действия патруля в такой ситуации несомненно были оправданными. Тем не менее усманский прокурор Самсонов, согласившись со следствием и по существу игнорируя все, что было услышано в зале суда (в том числе элементы несчастного случая в этой драме: рикошет пули и «молниеносный сепсис»), счёл охотоведа Николая Комова виновным и потребовал строгого наказания — пяти лет строгого режима».

— В то время я работал адвокатом Левобережной консультации, — рассказал автору этого материала Михаил Носырев, руководитель к/т «Спартак». — Моя мама Эмма Носырева вела в «Коммуне» рубрику «Иволга» и крепко дружила с Василием Михайловичем. И мы всей семьёй внимательно следили за этим сложным делом. Я видел приговор. Он вызывал вопросы. Не только у меня, но и у известнейших адвокатов Фастовского и Калитвина. Песков, готовя свой материал для «Комсомолки», приезжал в консультацию, вникал в каждый нюанс дела.

Вникал в детали, анализировал причины: «(Усманскому исполкому и Липецкому облисполкому) хотелось иметь хорошую, добычливую охоту у самой черты заповедника. И охоту эту они имели. Стоит ли удивляться, что вся граница заповедных лесов на липецких землях стала зоной махрового браконьерства».

Любопытный факт: в те дни, когда в Усмани шёл скандальный процесс, рядом, в заповедном лесу, был взят с поличным, возле убитого кабана ещё один браконьер!

Свою потрясающую статью в «Комсомолке» Песков заканчивает смелым обвинением зарвавшихся партчинуш: «В охоте, повлекшей за собой драму, принимали участие шофёры двух ответственных в Усмани учреждений. Охота проводилась на государственных машинах, машинами пользовались бесконтрольно, без путевых листов, ночью. Люди в машинах были пьяные. Транспорт с такими людьми — угроза не только злосчастному кабану в поле, но и любому встречному на дороге.

Прокурор на суде ни единого слова укора не обронил в адрес высоких усманских учреждений. Так пусть же в этих заметках с суда прозвучит слово «виновны»!»

И обвинение, прозвучавшее со страниц «Комсомолки», было услышано и правильно понятно народом и властью. Подлый обвинительный приговор во многом благодаря вниманию «Комсомолки», обращению в Комитет партийного контроля ЦК КПСС и лично к товарищу Пельше рассыпался. Николай Митрофанович Комов был полностью оправдан. Дома его встретили как героя.

Спасибо, дядя Вася, за дядю Колю!

— Ну здравствуй, земляк! — с улыбкой приветствует меня в Москве, в коридоре «Комсомольской правды» Василий Михайлович. — Как дела?

Это уже 2000-е.

— Младший земляк приветствует старшего! — это наше фирменное приветствие. — Вот хочу поблагодарить вас за своего дядьку.

— Какого дядьку? — кустистые брови Пескова сходятся плотнее.

— Комова Николая Митрофановича. Помните?

— Конечно! Дядька, говоришь?

И я выкладываю ему личные детали той истории. Мы смеёмся. Как тесен мир!

Я вспомнил обо всём этом 14 марта, в день рождения нашего с вами земляка, человека огромного таланта и большого сердца, писателя, журналиста, путешественника Василия Михайловича Пескова, «дяди Васи», как его уважительно звали в «Комсомолке».