Боец «Черноус» в одном бою вытащил 24 раненых товарища

Тёплый сочинский вечер дробит зажигательный ритм лезгинки. В центре широкого круга зрителей с весёлым отчаянием отплясывает молодой плотный мужчина лет 25. На нём чёрная полувоенная форма с двумя рядами медалей и чёрным, кажется, «вагнеровским» крестом. Из-под короткой чёрной бородки танцующего то и дело сверкает обаятельная улыбка. Одной рукой танцор быстро вращает ремень с массивной пряжкой. Так фланкируют казачьей шашкой. Ух, как ловко!

— Ну, просто шашки под рукой не оказалось! — заразительно смеётся закончивший танцевать мужчина. Стоящие вокруг зрители, участники форума Союза журналистов «Вся Россия», горячо аплодируют.

— Черноус, — представляется он мне, хлопнув себя по шеврону на правом рукаве. На нём медведь и надпись: «Черноус».

— Дмитрий! На самом деле Белоусов.

И вновь смеётся так, что не засмеяться вместе с ним просто невозможно. Представляюсь и я.

— Лев. А крест, кажется, «вагнеровский»?

Мы говорим уже в тишине, выйдя из зала, где продолжает греметь дискотека.

— Да, — отвечает мой новый знакомый.

На полигоне ЧВК «Вагнер»

— «Чёрный крест». Одна из главных внутренних наград «Вагнера». Вручается за выполнение сложных боевых задач. Является аналогом государственной награды — ордена Мужества. Ещё этот крест называют «Окопным крестом» или «Крестом смерти». Бумажного удостоверения к нему не выдают. Но здесь есть личный номер награждённого и код операции, в которой отличился боец. У меня на кресте выбито «Сальск». Это — за Украину. А вот это «вагнеровские» медали — «За отвагу» и «За взятие Бахмута». Рядом — главная и очень уважаемая ещё со времён Великой Отечественной войны солдатская медаль «За отвагу». Это государственная.

А вообще-то я сначала, летом 22-го, в военкомат пошёл. Контракт подписывать. Но мне отказали: в армии не служил, жди.

Ждал три месяца. Повестки всё не было. А тут «Вагнер» набор объявил. Позвонил. Услышал: приезжайте. Так я оказался на базе ЧВК «Вагнер» в Краснодарском крае. Это место все «пионерлагерем» называли.

Здесь, прямо на полигоне, я сразу решил, что буду санинструктором. Выбирать будущую специальность можно было, но все должны были пройти тактическую боевую подготовку. Все становились штурмовиками. Соответственно, и специальности назывались «танкист-штурмовик», «артиллерист-штурмовик».

Тренировки проходили только с боевыми патронами. Гранаты, гранатомёты на полигоне тоже были боевые.

Готовили нас великолепные специалисты из лучших медицинских заведений. И тут я многому научился! Один из инструкторов прошёл чеченскую войну. Он однажды раненому с разрывом брюшной аорты сделал разрез, засунул в него руку, зажал повреждённый сосуд и так ехал с раненым до госпиталя.

Учили нас и офицеры Сил спецопераций. Один такой из двух автоматов стрелял навскидку: поднимет один — выстрелит, поднимет другой — выстрелит. Каждый выстрел — попадание. Причём в разные мишени.

В «Вагнере» все всегда были на позитиве. Все — добровольцы. Все понимали, на что идут. В этом была сила «Вагнера».

— Были заключённые, подписавшие контракт?

— Конечно. Проект «К» придумал Пригожин. Мы к таким бойцам относились уважительно. Там я от них ни разу матерного слова не услышал. Это суровые, серьёзные мужики, которые решили использовать свой шанс вернуться к нормальной жизни. И многим это удалось. Да, совершили преступление (заключённых, которые попались на наркотиках, изнасиловании, педофилии не брали), были наказаны, но пошли защищать Родину. Мой товарищ, таджик по национальности, пришёл в «Вагнер» из колонии. Где только не воевал! Уже и контракт закончился, а он всё воюет. «Россия, — говорит, — это моя Родина, мой дом. Не могу её оставить».

После окончания контракта «К-шникам» выдавали деньги, билеты домой и бумагу с подписью президента — справку о помиловании с фотографией. С ней можно было нигде не отмечаться: она делала её обладателя абсолютно свободным человеком.

Впервые под пулемётным огнём

— Свой первый бой помните?

— Это был не совсем бой. В общем, я попал в группу эвакуации. Зашли на позицию. И по нам начал работать пулемёт. Американский. Напротив наёмники стояли.

Я решил «пройтись», осмотреться, познакомиться с боевыми товарищами. Пока полз, попал под плотный огонь гранатомёта, а чуть позже — под сильнейший ливень. И вот, весь мокрый, продвигаюсь по позиции, устроенной буквой «П». Опять пулемёт. Бьёт прямо по мне. Пришлось упасть в канаву — след от танковой гусеницы. Затаился, переждал. Пополз дальше, по пути знакомясь и спрашивая, кому нужна помощь. И вот оказался на самом передке, в блиндаже.

— Ладно, говорю, если медицина никому не нужна, то вот крестики, сохранные пояса, свечки, иконки, ладанки.

А дело в том, что я до СВО был пономарём в часовне Луки Крымского, что в Азове Ростовской области. И в моей сумке под медикаментами лежало ещё и то, что душу лечит.

Тут один боец поворачивает голову, таджик, и восклицает:

— Как вы меня тут-то нашли?

Оказывается, он меня за сектанта, за свидетеля Иеговы* (организация признана экстремистской и запрещена на территории РФ) принял, которые его ещё до контракта в Москве достали: «Верите ли вы в Бога?»

Черноус звучно смеётся.

Кто такой батёк?

— Неужели в храме служили?

— Да, с отцом Николаем (Юрченко). Он первым из российских батьков получил разрешение входить в ковидные отделения. Соблюдая все меры безопасности, надев поверх защитного костюма поручи, епитрахиль. Причащал, исповедовал, сам переболел дважды, но служил неустанно. Вот такой подвиг.

Из Москвы часто приезжает отец Иоанн, мой батёк. Вместе с монахами из Оптиной пустыни. Настоящие мужики! Помню, как под Курском вместе с ними застрявшую «буханку» выталкивали. (И снова Черноус заразительно смеётся!)

А вообще моя мечта стать после войны иереем, то бишь (это его любимое выражение) священником.

— Вы уже не раз сказали «батёк». Кого вы так называете?

— На Дону, где я живу, мы, казаки, батюшками и отцами священников редко зовём. У нас они — «батькИ». Мы ведь воины. «Батёк» — это существенно! У нас к этому все батьки привыкли.

— Значит, вы — будущий батёк?

Дмитрий широко улыбается.

— Да. Ведь служба Господу — главная цель нашей жизни. Люди к Господу там, где трудно, с особой силой тянутся. Я на передовой и людей крестил. По православным канонам любой крещёный может в критической ситуации крестить другого человека. Если всё закончится благополучно, то человек должен пойти в церковь и завершить обряд крещения по всем правилам.

Крестил бойцов на передовой

— В каких ситуациях к вам обращались с такой просьбой сослуживцы?

(Черноус коротко и хитро усмехается, словно вспомнил что-то забавное).

— Однажды группу наших бойцов засёк вражеский корректировщик, и по ним открыли шквальный огонь. Двоих ранило, один погиб. Нам поставили задачу эвакуировать раненых. С этим мы успешно справились. Но когда вернулись за телом погибшего — а у нас было железное правило: возвращаем всех, независимо от того, «вольный» ты или из колонии пришёл, всех! — враг стал нас обкладывать из миномётов. Да так плотно, что пришлось запрыгнуть в старый окоп, чтобы переждать обстрел. И вот в этом окопе, хорошо пристрелянном ВСУшниками, в почти безвыходной ситуации оказались люди разных вероисповеданий: два тувинца, один из них — шаманист, второй — буддист, мусульманин и я, православный христианин. Миномётная батарея насыпала плотно. Деревья вокруг покосило, меня контузило. И тут один боец меня трясёт: «Черноус! Что делать? Командуй!» А я отвечаю: «Молиться». И сам запел «Отче наш». Когда я закончил молитву, услышал знакомый противный звук, напоминающий звук перфоратора, на фронте мы называем это «звуком бурения». Это значит, снаряд летит прямо в тебя. Так вот та мина упала рядом с моей рукой, прямо между мной и тем бойцом. Вошла с характерным шлепком в дно окопа и… Я зажмурился. Но взрыва так и не последовало. Это была единственная мина, которая не взорвалась в тот день. Вот что значит сила веры! (Черноус смеётся, словно анекдот рассказал. Я лишь качаю головой.)

— Вот тогда и покрестил, — продолжает Черноус. — Так же и второй. Увидел, как я ношусь по позиции, которую простреливает пулемёт. Вокруг много «трёхсотых». А в моей группе ни одного! Вообще за всю командировку ни одного «трёхсотого» или «двухсотого». Хотя в пекло попадали часто. Участвовали в штурмах, брали высоту, атаки отбивали. Раз попали под прицельный удар «Градов». Они по лесу, в котором мы находились, отработали. Вот это было страшно — видеть эти вспышки. Но я это смутно помню, потому что меня в очередной раз контузило. Но не сильно. Быстро восстановился. Так и второго покрестил.

— Значит, молитва на фронте помогает?

— Молимся на передовой. Как человек православный, стараюсь помолиться перед едой, перед сном. Когда в бой иду, читаю молитву:

«Господи! Прости согрешения мои — словом, делом, помышлениями и всеми моими чувствами. Не введи меня во искушение, но избавь меня от лукавого. Господи! Прими душу мою в царствие твоё небесное».

Читаю эту молитву перед боем, как последнюю. Потому что верю в рай, верю в ад и понимаю: всякое может случиться и надо успеть исповедаться перед Господом.

За один бой вытащил 24 тяжелораненых

Но не только молитва. Когда и песня помогает. Вот раз по рации пришёл приказ эвакуировать тяжёлых «трёхсотых». Ну, подобрался к ним, оказал первую помощь. Увидел живого — штурмовик с пулемётом прячется за деревом, но огонь не открывает, чтобы себя не обнаружить. Решил поддержать его до прихода подкрепления. Помолился и громко запел «Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», а сам ползу и стреляю. Тот боец, что за деревом прятался, понял, что не один, и открыл огонь из пулемёта. А это уже существенно. Сообща мы противника придавили. А когда подтянулось подкрепление, я запел «Вставай, страна огромная». В итоге за ночь общими усилиями взяли мы метров 700 лесополосы.

В другой раз бились наши соседи по ЛБС. Понесли большие потери «трёхсотыми». Запросили у нас помощь. Мы к ним прорвались. Начали работать. Черепно-мозговые, отрывы конечностей и прочее. Скоро моя позиция приобрела ужасающий вид: всюду окровавленные бинты, повязки, раздавленные ампулы, использованные шприцы. Только успевал перчатки менять. Когда они кончились, стал работать голыми руками. В том бою я вытащил 24 тяжелораненых.

— Двадцать четыре за один бой?!

— Да, но мы же ещё и погибших вытаскивали!

— Много же вам приходится таскать!

— Сам выбрал эту службу. Не жалею. Но в мои 28 лет у меня остеохондроз, артрит, грыжи, протрузии (Черноус заразительно смеётся). А всё оттого, что много раненых вытаскивал.

Нет, не сломить, не утомить этого весёлого парня!

Продолжение следует.