Людмила ГУРЧЕНКО: «Не так оденешься — и всё! Ставь на себе крест»
12 ноября Народной артистке исполнился бы 91 год
Всё-таки умеет автор нашего спецпроекта журналистка, заслуженный работник культуры России Лидия Садчикова найти подход к звёздам! За гастрольные и суматошные день-два, за час-другой общения с диктофоном расположить к себе маститых, заслуженных, народных. Да так, что дружба длится долгие годы — неподдельная, живая. Так было с Градским, для которого она была Лидусей, а он для неё просто Сашей. Так и Розенбаум до сих пор её ласково Лидуней называет. Киноактёр Лев Дуров любил, чтобы она его «дядей Лёвой» величала. И даже Гурченко, великую Людмилу Марковну, Садчикова Люсей в их беседах звала.
— Гурченко сама это предложила, — рассказывает Лидия Садчикова. — У нас поначалу с ней как-то не заладилось. Должна была приехать на гастроли. На просьбу встретиться, дать интервью бросила сердито: «Пусть эта Садчикова мне вопросы пришлёт». Я удивилась, но работа есть работа. Прислала ей вопросы. А прочитав их, уже после концерта Гурченко извинилась: «Думала, опять про одно и то же спрашивать будут, а тут другое дело». И мы с ней долго говорили. Тогда-то она и предложила: «Называй меня просто Люсей. И на «ты». Ну, для публикации-то, конечно, Людмила Марковна.
— О чём говорили? — продолжает Садчикова (в беседе со спецкором «Ё!»). — О её новых спектаклях, но часто просто о своём, о женском.
«У меня подружки худые. Я их иногда радую»
— Людмила Марковна, вы были и остаётесь королевой стиля.
— Ой, перестаньте.
— Ну правда! Тысячи женщин смотрят на вас как на образец для подражания. И конечно, многих интересует, из чего складывается ваш гардероб.
— Ни одна зрительница не сложит себе такой же гардероб, как бы я ни рассказывала. Ведь это моя фантазия. Раньше шила сама. Сейчас заказываю. Но всё равно ни одного готового костюма на меня ещё не было. Сама придумываю детали, аксессуары, головные уборы.
— А вот это бордовое платье, как оно на вас прекрасно сидит!
— Это моё старое советское платье. Оно стоило 500 рублей. Куплено в Питере в 1995 году.
— Значит, уже не советское.
— Неважно. Пошито на фабрике «Свобода». Сапожки в Николаеве куплены. Бусы ещё где-то. А атласные оторочки на вороте и рукавах я сама пришила.
— На вас оно смотрится на 5 000!
— Это уже другой вопрос.
— А какова судьба ваших отживших костюмов?
— Вас интересует, куда я их деваю? Недавно получила письмо: «Пришлите мне три платья для моих дочерей. Мне не во что их одеть». Если у этой женщины есть желание одеть дочерей в костюмы, будем так говорить, кинозвезды, значит, не так уж плохо они живут. У меня, например, никогда не было мысли написать Любови Орловой: «Пришлите мне платье из фильма «Цирк», я в нём буду встречать Новый год».
Куда я деваю свои платья и костюмы? Ну, у меня подружки худые. Я их иногда радую. Но в принципе у меня все костюмы сохраняются. Ведь стоит переделать одну деталь — и уже новая вещь. Платье, которое вы на мне видите, достаточно освежить новым воротничком, и можно идти на любое торжество. В моём гардеробе вообще нет бытовых вещей. К одежде подхожу очень строго: вечером одно, днём другое, для ужина третье. Продумываю всё до мелочей. Куда-то не так оденешься, и всё, ставь на себе крест!
«Мою лицо, пока не заскрипит»
— Неповторима и ваша пластика. Тоже продумываете до мелочей?
— Не знаю, как она сложилась. Балету я никогда не училась. Даже запомнить не могу то, чему учат хореографы. Да и не хочу, потому что всё переделаю по-своему. Сама не знаю, куда меня по сцене понесёт, в каком направлении в следующую минуту буду двигаться. Это необъяснимо.
— Софи Лорен написала книгу, где поделилась своими секретами красоты. У вас нет такой задумки?
— У меня нет секретов. Спросите, как я ем? Всё, что хочется. Никогда не сижу на диете. Перед концертом, конечно, голодаю. Надо же легко двигаться, правильно дышать.
— А лицо? А косметические маски?
— Ненавижу женщин с маской на лице! И потом я ленива. Могу только одно сказать: каждый вечер мою лицо кипятком с мылом. Пока оно не заскрипит. Поэтому у меня чистая, без пор кожа.
— Мыло же сушит кожу!
— А меня это не интересует. Тру лицо щёткой, а потом слегка кремком. Наутро промываю только глаза. И всё.
— А секреты молодости души?
— Не так уж она и молода. Перед выходом на сцену коплю силы, чтобы передать людям энергетику. На сцене опустошаюсь. И лучше, чтобы меня в такие моменты никто не видел: тусклая, грустная. А где же та самая, искрящаяся? Нету, всё отдала вам. Теперь вы искритесь, а я погибла.
— Наверняка поклонники дарят вам что-то. Какие из подарков запомнились?
— Какие-то женщины дарили мне блёстки. Одна старушка из Ленинграда долго искала меня, чтобы очень дёшево продатннь мне стариые, времён Екатерины фамильные серьги. Именно меня искала. А сколько мне на сцену выносили грибов, солений, варений! Присылали лесные орехи и траву, на которой хорошо спать, если бессонница мучает. Дарили разные антикварные штучки, начиная с тарелочек. Почему-то люди чувствуют во мне эту тягу, любовь к таким предметам и то, что я могу продлить их существование, не разбить, сохранить. Дарят старинные веера, которые тут же могут прямо в руках рассыпаться, но я эти веера обожаю!
— А однажды… (Это Садчикова говорит уже мне. — Л.К.)… во время нашего разговора с Гурченко я расплакалась. Что-то никак не клеилось у меня с одним мужчиной. Рассказала всё, как есть. Гурченко дала совет в своём духе: «Да забудь ты его в конце концов!» И рассказала свои истории. Тоже, наверное, без утайки.
— Пусть самая голая, противная правда. Это лучше, чем узнать, что тебя обманывают за спиной. Тогда я просто умираю. Поэтому подруг мало. А с мужчинами… Люди, долгое время прожившие вместе, часто сами не знают, почему вдруг расходятся. Очевидно, я не могу долго находиться с кем-то. Обязательно начнётся что-то такое. В общем, у меня всю жизнь одна большая любовь, только её объекты меняются.
«Её 45 сантиметров в талии были только в молодости (см. фото). Она сохранила отличную фигуру и сначала сопротивлялась утягиванию корсетом. Ей хотелось сохранить естественность. Но когда мы впервые примерили корсет, результат превзошёл все ожидания. Она увидела в зеркале этот аристократический силуэт с переходом от талии к бёдрам и поняла, что это то, что нужно».
Виктория Севрюкова, художник по костюмам.
Маму ведут на расстрел
— Так я же сама из провинции! — воскликнула в разговоре со мной Гурченко. — 17 лет прожила в Харькове!
Семнадцать. Вроде бы не очень много, но два из них — годы, проведённые в немецкой, страшной оккупации. Два — ценой в два десятка.
«Немцы объявили комендантский час, — писала Людмила Марковна в своей книге. — Нельзя появляться на улице после шести вечера — расстрел на месте… На следующее же утро на улице были убитые. И после шести город вымирал.
В нашем переулке Мордвиновском «опоздавших» никогда не расстреливали. Машины, которые утром увозили убитых, не могли по нему — крутому и горбатому — проехать. Убивали внизу — на Клочковской или вверху — на Рымарской. Сколько раз я видела, как ведут людей с поднятыми руками на расстрел. Но сейчас вели мою маму! Это было неправдоподобно, как сон. Вот, я же на неё смотрю, это ведь моя мама, и… не верю!
«Хоть бы взглянула на меня, мамочка!»
Она ни разу не посмотрела на меня. Все трое — мама с незнакомыми женщиной и мужчиной — шли с поднятыми руками. За ними шёл патруль, направив автоматы им в спины.
Очень близко раздалась автоматная очередь. Одна, сейчас будут ещё две…
Потом мы услышали топот и увидели бегущих к дому маму и ту женщину. Мы с тётей Валей бросились к ним навстречу, слетели с четвёртого этажа и схватили мешок муки (который женщины и мужчина бросили при аресте). Она на всю ночь осталась у нас.
— Лёля! Что случилось? — Из приоткрытых дверей выглядывали соседи.
— Потом расскажу! Мучица! У нас мучица!
Женщина на всю ночь осталась у нас. Мама предложила ей устроиться на диване, но она сидела в коридоре, обняв свой мешок с мукой, и всё плакала, плакала. Громко, навзрыд. А мама… Как будто не её только что вели на расстрел! Она возбуждённо рассказывала, как всё было.
На базаре в немецкую машину забрали молодых женщин и мужчин, среди них и мою маму. Довезли до гастронома на Шевченковской, заставили грузить мешки с мукой. Нагрузили полный кузов и стали просить за работу немного мучицы. Ведь голодно было в оккупированном Харькове. Немцы разрешили — «шнель, шнель». Мама на радостях забыла про комендантский час и помертвела, когда увидела патруль.
— Уже у самого парадного! Мне было так жалко муку. Ведут, а я всё думаю, кому же она достанется? Довели до того подвала, где муку грузили. А машина та ещё стоит! Я бросилась к немцу-шофёру, к офицеру: ведь мы нагрузили полную машину! Что я говорила, не знаю. На немецком, на русском. Офицер переговорил с патрулём. Тот, сволочь, ни в какую. Шофёр говорит про детей, я кричу: «Кляйне киндер кранк!». Нас вот с нею отпустили, а того дядьку… Да не плачьте вы!
Какая мама боевая была! А утром соседей одарила мукой, чтобы они не затаили зависти и злобы.
А я узнала того «дядьку». Он в самом начале войны у мамы ящик с банками отбирал. Чтобы отстал, я тогда крикнула: «Мама, не бойся! Папа бежит!».
Не отсюда ли несгибаемый характер Людмилы Марковны? Не отсюда ли потрясающая глубина и пронзительность исполненных ею позже песен о войне?
Лидия САДЧИКОВА,
спецпроект для газеты «МОЁ!»
Автор проекта Лев КОМОВ.
справка «ё!»
Людмила Гурченко замужем была шесть раз: за режиссёром Василием Ордынским, сценаристом Борисом Андроникашвили, актёром Александром Фадеевым, певцом Иосифом Кобзоном, пианистом Константином Купервейсом, продюсером Сергеем Сениным. Её дочь от второго брака Мария (1959 — 2017 гг.) работала медсестрой.
Читайте ещё
